Клирос
Напишите нам


«Како воспоем песнь Господню на земли чуждей»
Оглавление
«Како воспоем песнь Господню на земли чуждей»
Страница 2

Проповедь о. Владислава Свешникова 26 февраля 2000 г.

 

Дождались мы уже и первого и второго драгоценного постового пения, хотя для многих и мало понятного, «На реках Вавилонских». И сколько я уже встречал людей, которые спрашивали меня, что же это за «дочь Вавилоня окаянная», младенцев которой надлежит разбить головой о камень. Что-то тут такое совсем не христианское, говорят. Ну да, конечно, если забыть о том, что Ветхий завет есть тень Нового завета, там не только это, там почти все, или, во всяком случае, очень многое обнаружится далеко не христианское. Но когда мы увидим, когда мы осознаем вполне, что в Ветхом завете тени и образы того, что в Новом завете является как жизнь и реальность, то тогда и тени, и образы становятся драгоценными, особенно если они хороши. А это песнопение, конечно, очень значимо, и уж по крайней мере, если почти все пройдет без следа для души или с недоумением, то одно слово оттуда не может пройти мимо души, умеющей хоть что-то чувствовать, и не только религиозно, но и нравственно – душевно.

 

«Како воспоем песнь Господню на земли чуждей». Это слово псалма, острое в те времена, напоминавшее о вавилонском пленении избранного народа и о невозможности жить прежней духовной жизнью, и о невозможности, даже как бы постыдности, воспевания песни Господней. Не просто потому, что земля чуждая, а потому, что в эту чуждую землю народ был введен за грех свой. Так и теперь, когда что-нибудь из христианского богослужения слышится по радио или по телевидению, а перед этим был крутой боевик, а после этого какой-нибудь тяжелый рок, то есть все, что оказывается нам «земля чуждая» для христианского пения, тогда кажется особенно постыдным не только петь, но и слышать песнь Господню на этой чуждей земле. И не хватает какого-то духовного чувства у вполне, может быть, благонамеренных составителей передач, когда они позволяют себе подобные вещи...

 

Место пению Богу, пению, которым прежде всего должна заниматься душа, а затем и уста, а если уста не умеют, то, по крайней мере, уши слушающие, – это, конечно, храм. Впрочем, не только храм, но и все остальное хотя бы лишь в пожеланиях. Например, благочестивые домы. Как пишет в одной из своих проповедей митрополит Филарет Московский, хорошо бы вы, по слову псалмопевца, проводили свое время в домашнем быте в псалмах и пении песней духовных. Но, кажется, это время ушло безвозвратно, кроме уникально-счастливых домов, где все наполнено духовным содержанием. Если, впрочем, это пение духовное не становится духовно-звуковой декорацией. Есть пение ради пения, только другое содержание и другие мотивчики.

 

Возможно ли иначе? Это порой невозможно иначе даже в том месте, которое по самой природе вещей не является землей чуждой для песней духовных, для песни Господней, то есть в храме. Место не чужое для Бога, а пение остается чужим не только тогда, когда в очевидных случаях оно носит страстный или чисто декоративный характер. Такое пение, надо сказать, больше чем в половине православных храмов и встретишь. Пожалуй, многие, как поющие, так и слушающие, даже просто не представляют, что же это за пение, которое и не страстное, и не декоративное, которое не только по словам, но и по характеру пения есть песнь Господня. И это положение, скорее всего, навсегда неисправимо. Даже лучшие из тех, кто занимается этим вопросом, заботятся лишь о том, чтобы звучала эта песнь Господня технически безупречно, а в лучшем случае еще и не совсем неблагочестиво. И все равно страстность является главным направлением ее музыкального содержания.

 

Может ли быть иначе принципиально? Было бы странно подумать, что иначе быть не может. Это означало бы тогда, что вообще жизнь христианская, по крайней мере, в ее богослужебных очертаниях не удалась вообще, и нужно поставить на этом крест. Видимо, существует некий идеал, не слышимый ушами телесными, то каким-то образом достигающий ушей духовных, которые продираются сквозь страстность и декоративность и слышат этот идеал.

 

Именно так, по сегодняшнему евангельскому чтению, случилось с апостолами, которые при встрече со Христом вначале подумали, что они видят дух, и поэтому их состояние было совсем не духовно. Во-первых, потому что они «мняху», то есть имели мнение. По аскетической литературе, мнение есть вещь вообще всегда ложная. Мнение – вид самообмана. И конечно, когда они думали, что они дух видят, то они подразумевали под духом привидение. И только тогда, когда Иисус совершил некоторые действия, которые явно свидетельствовали о том, что Он – совсем не привидение и даже готов есть пищу в ее странном сочетании: часть печеной рыбы, а потом сотовый мед, – и даже когда потом Он стал рассказывать, и стало ясно, что Он и есть воскресший Господь, что это Он был прежде распятым, а потом воскрес, что это не другой кто-то и не привидение, – только после этого он отверз своим ученикам ум разумети писания. Это означает только одно, что нету такого природного дара умственного, чтобы разумети писания, чтобы разуметь вообще все, что есть в духовной жизни. Всякий, кто думает, что обладает таким природным достоинством, тот глубоко заблуждается, даже если он при этом совершал огромные аскетические подвиги по очищению ума. Если этот дар не был дан ему Господом, то он так и будет заниматься мнениями и интерпретациями, а не разумением писания, не разумением духовной жизни. И иные в счастливом неведении могут прожить всю свою жизнь в этих своих мнениях и интерпретациях, иногда очень похожих на подлинное разумение, так что человеку неопытному и не различить. А на самом деле жить будет в области мнений. Иные могут быть даже профессорами духовных академий. Епископ Игнатий даже сказал однажды горькое слово: «Я знавал профессоров академий, которые не верили в Воскресение Христово». Ну, это уж крайний случай.


 
< Пред.   След. >