Клирос
Напишите нам


Степан Васильевич Смоленский
Смоленский Степан Васильевич (1848-1909) - русский историк музыки, палеограф, хоровой дирижер, педагог. С 1889 г. руководитель Синодального хора, директор Московского Синодального училища церковного пения, профессор Московской консерватории. С 1903 - управляющий Придворной Певческой Капеллой в Петербурге.

В августе 1999 г. исполнилось 90 лет со дня смерти Степана Васильевича. Предлагаемая читателям статья была опубликована в № 12 журнала «Хоровое и регентское дело» за 1909 год. Автор - А. Никольский.

С. В. Смоленский и его последнее «учительство»

Это «последнее учительство» покойного профессора выпало на долю Московских Регентско-Учительских Курсов летом текущего года. Оно связано с такими <...> трогательными подробностями, что невольно просится быть записанным и отмеченным как интересная и дорогая «страничка» из жизни этого человека.

С большим чувством смущения и неловкости писал я, - по долгу Заведующего Курсами, - предложение Степану Васильевичу взять на себя чтение по Истории церковного пения в России. Это смущение было вызвано тем, что гонорар за труд мог быть дан поистине «грошовый» , и кому же... Не трудно понять , что чувство неловкости было резонным и вполне естественным. Приходило в голову опасение получить отказ со стороны Степана Васильевича также и по другим причинам, в числе которых его недомогания и усталость от постоянной работы могли считаться не последними. Но со следующей же почтой Степан Васильевич отвечал, что предложение охотно принимает, невзирая ни на что... Это значило, что он согласен приехать в Москву на 7-8 дней, прочесть не менее 18 часов, потратиться на дорогу и проживание и проч., - а получить 54 р.! Тут же им было обещано составить для Курсов подробный конспект будущих лекций, отпечатать их с тем, чтобы раздать их слушателям. За этим первым письмом последовал ряд других, где Степан Васильевич обнаруживал такую великую заинтересованность устройством Курсов, точно речь шла, как говорится, о жизни и смерти его самого <...>

Явился он в Москву полубольной, только что слегка оправившийся от инфлюэнцы, которая не покидала его почти всю последнюю зиму. Жаловался на глухоту, на общую слабость. Проговаривался и о том, что он боится не суметь заинтересовать своим чтением курсистов, - вообще нервничал.

Говоря по правде, было жестокостью радоваться его приезду: он - слов нет! - был желанным для Курсов, но для самого Ст. В. предстоящий труд был просто подвигом, на который не многие решились бы! Но на это Ст. В. отвечал одно: «Я должен работать, ибо еще могу, хочу и рвусь работать»...

Первая лекция должна была состояться утром 22 июня. Лекция эта не состоялась, т.к. за день до того Ст. В. простудился и слег. Извещая об этом, он просил меня наведать его. Когда я пришел к нему, меня прямо испугал вид больного; он был слаб и бледен, как умирающий. Начался разговор, и невзирая на мою уклончивость, речь шла не о чем другом, как о Курсах и о том, как «послезавтра» он - Ст. В. - начнет свои лекции. Через 3 дня я снова был у него. Ст. В., кряхтя и отчаянно кашляя, поднялся с постели, и перешел в гостиную, чтобы условиться со мной о подробностях «завтрашней» лекции. Я протестовал, но совершенно безуспешно. На следующий день в 12 часов Ст. В. действительно приехал на Курсы; с помощью швейцара и моей, одетый в теплое пальто и в шляпе, с великим трудом и медленностью поднялся он в зал; 10 минут отдыхал, а затем побрел на кафедру. Слушатели были прямо подавлены его страдальческим видом, и тихо-тихо заняли свои места. Было жутко... Ст. В. слабым голосом начал с признания, что он явился-де узнать и испытать своим силы, читать самого курса сегодня не предполагает, а ограничится небольшим вступлением в него... Лицо было неподвижно и бледно, голос тихий, к тому же часто прерываемых удушливым кашлем.

«Вступление» оказалось довольно длинным. Вдруг Ст. В. повеселевшим тоном заявляет, что после 10-минутного перерыва он продолжит чтение, и именно чтение «Курса». Превращение было так неожиданно и в то же время так явно и решительно, что пришлось согласиться, хотя внутри шевелилась мысль, что напрасно это, «не следовало»... Во второй половине своей лекции Ст. В. удивил контрастом между тем, что и как он говорил и тем, каким оставался его внешний вид. Мертвенно-бледное лицо, кашель - прежние, но речь и мысли - вполне здорового, сильно человека. Аудитория, встретившая Ст. В. в почтительной тишине, полной сочувствия и жалости к его болезненному состоянию, - теперь заразилась бодростью лектора, а порою даже разражалась дружным смехом на меткий юмор некоторых выражений Ст. В. Час прошел незаметно. Лекция окончена; все уходят, оживленно разговаривая, а Ст. В. - теперь уже в третий раз изменившись, - обессиленный, шепотом просит дать ему «отдохнуть» перед возвращением на квартиру. На утро - та же картина приезда и входа в зал, но с первого же слова - живая речь пересыпанная анекдотами и шутливо-меткими замечаниями, вызывающими неудержимый хохот. И так - изо дня в день, всю неделю...

Во всех этим превращениях ярко бросалась в глаза черта «прирожденного» профессора: он, как боевой конь, заслышав клич, сразу воспрянув духом, рвался в дело, обнаруживая всем своим существом, что годы и болезнь для него не существуют, раз речь идет о том, чем и дышал и жил он каждый миг своего бытия. Слушая Ст. В., нельзя было не забывать порою о его состоянии: весь склад его речи, и самый предмет ее увлекали и захватывали невольно. С сожалением думалось, почему он, Ст. В., доселе не издал своих лекций по Истории русского пения? Это большая, невыразимая потеря для певческого и музыкального мира! Его беседы по истории были интересны прежде всего в том отношении, что они были лишены сухости и протокольности исторического материала. Каждая мелочь церковного искусства у Ст. В. была связана с предварительной характеристикой целой эпохи во всех ее подробностях; «былая жизнь» вставала пред глазами, как живая, - а Ст. В. умел показать и доказать, как вся эта «жизнь» клала свой отпечаток на наше искусство, отражаясь в нем, как в зеркале. За какой-нибудь «фитой громогласной» виделась фигура певца, обстановка древне-русских храмов, и проч. - и седая старина начинала казаться близкой и ясной в своей поэтической дымке. Картины, образы, характеры отжившей поры в обрисовке Ст. В. приобретали свойство привлекать к себе все наше внимание и сочувствие, а вместе с тем росла и любовь к тому художественному творчеству, в котором отлилась эта пора с ее неуловимыми для слова деталями. Вовремя вставленный исторический анекдот, образная передача какой-либо сцены, вскрытие того процесса мыслей, который сопровождал то или иное изобретение в нашей церковно-певческой «мудрости» - все это сообщало лекции С. В. необыкновенную яркость, силу и увлекательность. Становилось ясно для каждого, что в нашей церковной музыке скрыта «душа народа», что это, таким образом, не простой набор мелодий, от которого наше время уже ушло далеко, не просто «любопытное» для историка наследство, не реликвия, утратившая значение и свою приложимость к живой потребности. Нет! Вся масса знаменных распевов - это поэма души народной, скрижаль дум, чувств и превыспренных хотений этого народа, и притом народа своеобразного, по-своему глубокого, крайне даровитого, хотя и неразвитого. Далее Ст. В. показывал, что все черты эти отнюдь не отжили, не исчезли, - наоборот, они, будучи доселе неиспользованными, сохранили всю свою живучесть и способны дать самый пышный росток, если их суметь должным образом посеять и взлелеять.

Слушая эти речи, дышащие глубокой убежденностью и продуманностью, невольно верилось, что все это - великая правда. И зарождалась втайне души решимость вложить впредь и свою лепту в дело возрождения дорогого наследства русского песнотворчества. Думалось также и то, что этого песнотворчества не понять без истории; кропотливый теоретический анализ недостаточен для того, ибо он сух и односторонен, а главное - лишен жизненного нерва, ключ к которому только в руках истории. И становилось ясно, что изучать ее надо, знать ее необходимо, если и вправду хочешь считать себя работником на поприще церковно-певческого дела.

А заключительным аккордом всех этих мыслей и переживания являлось чувство самой теплой благодарности и признательности и к тому человеку, который всколыхнул все эти мысли, дал им толчок, пищу и содержание. Это последнее чувство волной охватывало все существо, и явно больного лектора жаль было отпускать, хотелось, чтобы он продолжал говорить. Так невольно, по «вине» дивного Ст. В., слушатель его, сам того не сознавая, эгоистично пил его последние соки...

 
< Пред.   След. >