Клирос
Напишите нам


Первая школа

(из автобиографии Ф.И. Шаляпина)

 

...Помню веселого кузнеца, молодого парня; он заставлял меня раздувать меха, а за это время выковал мне железные плитки для игры в бабки. Кузнец не пил водки и очень хорошо пел песни; забыл я имя его, а он очень любил меня, и я его тоже.

 

Когда кузнец запевал песню, мать моя, сидя с работой у окна, подтягивала ему, и мне страшно нравилось, что два голоса поют так складно. Я старался примкнуть к ним и тоже осторожно подпевал, боясь спутать песню, но кузнец поощрял меня.

— Валяй, Федя, валяй. Пой, — на душе веселей будет. Песня, как птица, — выпусти ее, она и летит.

 

Хотя на душе у меня и без песни было весело, но — действительно — бывая на рыбной ловле или лежа на траве в поле, я пел, и мне казалось, что когда я замолчу, — песня еще живет, летит.

 

Однажды я, редко ходивший в церковь, играя вечером в субботу неподалеку от церкви св. Варлаамия, зашел в нее. Была всенощная. С порога я услышал стройное пение. Протискался ближе к поющим, — на клиросе пели мужчины и мальчики. Я заметил, что мальчики держат в руках разграфленные листы бумаги; я уже слышал, что для пения существуют ноты, и даже где-то видел эту линованную бумагу с черными закорючками, понять которые, на мой взгляд, было невозможно. Но здесь я заметил нечто уже совершенно недоступное разуму: мальчики держали в руках хотя и графленную, но совершенно чистую бумагу, без черных закорючек. Я должен был много подумать, прежде чем догадался, что нотные знаки помещены на той стороне бумаги, которая обращена к поющим. Хоровое пение я услышал впервые, и оно мне очень понравилось.

 

Вскоре после этого мы снова переехали в Суконную слободу, в две маленькие комнатки подвального этажа. Кажется, в тот же день я услышал над головою у себя церковное пение и тотчас же узнал, что над нами живет регент и сейчас у него — спевка. Когда пение прекратилось и певчие разошлись, я храбро отправился наверх и там спросил человека, которого даже плохо видел от смущения, — не возьмет ли он и меня в певчие? Человек молча снял со стены скрипку и сказал мне:

— Тяни за смычком!

 

Я старательно "вытянул" за скрипкой несколько нот, тогда регент сказал:

— Голос есть. Я тебе напишу ноты, — выучи!

 

Он написал на линейках бумаги гамму, объяснил мне, что такое диез, бемоль и ключи. Я быстро постиг премудрость и через две всенощные уже раздавал певчим ноты по ключам. Мать страшно радовалась моему успеху, отец остался равнодушен, но все-таки выразил надежду, что если я буду хорошо петь, то, может быть, приработаю хоть рублевку в месяц к его скудному заработку. Так и вышло: месяца три я пел бесплатно, а потом регент положил мне жалование — полтора рубля в месяц.

 

Регента звали — Щербинин, и это был человек особенный: он носил длинные, зачесанные назад волосы и синие очки, что придавало ему вид очень строгий и благородный, хотя лицо его было уродливо изрыто оспой. Одевался он в какой-то широкий черный халат без рукавов, крылатку, на голове носил разбойничью шляпу и был немногоречив. Но, несмотря на все свое благородство, пил он так же отчаянно, как и все жители Суконной слободы, и так как он служил писцом в Окружном Суде, то и для него двадцатое число было роковым. В Суконной, больше, чем в других частях города, после двадцатого люди становились жалки, несчастны, безумны, производя отчаянный кавардак с участием всех стихий и всего запаса матерщины. Жалко мне было регента, и когда я видел его дико пьяным — душа моя болела за него.

 

Однажды приказчики купца Черноярова, устраивая по какому-то случаю вечер в доме своего хозяина, предложили Щербинину дать им мальчиков-певцов; регент выбрал меня и еще двоих. Втроем мы стали ходить к приказчикам на спевки; там нас угощали печеньем и чаем, в который можно было класть сахара сколько душа желает. Это было замечательно, потому что дома и даже в трактире, куда мы, мальчики, заходили между ранней и поздней обеднями, чай пить можно было только "в прикуску", а не "в накладку". А у приказчиков клади сахара в стакан хоть по пяти кусков. И сами они были ребята славные, говорили с нами ласково, угощали радушно. На вечер к ним явились какие-то важные барыни, купцы, господа. Было светло, радостно и вообще незнакомо мне, хорошо. Мы спели трио, которое начиналось словами:

— Мрачны ночи...

— Смертны очи...

 

Помнится, это называлось "гимн Рождеству". Вследствие каких-то непонятных причин хор Щербинина распался, и регент принужден был прекратить свою деятельность. Это, видимо, угнетало его, он запил еще жесточе. Пьяный, звал меня к себе, брал скрипку, и втроем: он, скрипка и я, — мы пели, иногда — так хорошо, что даже плакать хотелось от какой-то радости. После этого он уходил в кабак, а, возвращаясь, снова звал меня петь. Не помню, чтобы он говорил мне что-нибудь значительное или учил меня, но видимо, я ему нравился так же, как и он мне. Это был человек одинокий, угрюмый, должно быть, один из тех редких русских людей, которые страдают молча и слишком горды для того, чтобы жаловаться на судьбу. Однажды под вечер он позвал меня и сказал:

— Пойдем.

— Куда?

— Всенощную петь.

— Где? С кем?

— Вдвоем.

 

И мы пошли по буеракам, мимо кирпичных сараев, на Арское поле, в церковь Варвары Великомученицы, где и спели всю всенощную в два голоса, дискантом и басом, а на утро в той же церкви пели обедню. Так, вдвоем, мы ходили петь по разным церквам долго, до поры, пока Щербинин не поступил в Спасский монастырь регентом архиерейского хора. Здесь я стал исполатчиком, получая уже не полтора, а шесть рублей в месяц. Это был большой заработок, а кроме того я зарабатывал на свадьбах, похоронах и молебнах. Деньги я должен был отдавать родителям, но, разумеется, часть их утаивал. Получив за похороны 1 руб. 20 коп., половину оставлял себе "на Яшку", на сласти. Я наслаждался: какое великолепное дело пение. И для себя огромное удовольствие, да и деньги еще платят, — можешь ходить в балаган, любоваться талантом Якова Ивановича Мамонова.

 

На Рождество я, как все певчие, ходил "славить Христа", хором мы пели "Слава в вышних Богу", концерт Бортнянского, и трио "Мрачны ночи". Это понравилось хозяевам, — нам дали полтинник; спели в другом месте — получили шесть гривен, и, таким образом, мы набрали за день рублей шесть. На святки — хватит погулять.

 

Когда подходила Пасха, я решил сам написать трио: взял скрипку, нотную бумагу и стал сочинять трио на слова "Христос воскресе из мертвых". Каким образом я научился играть на скрипке, — об этом я расскажу потом. Мелодию придумал довольно быстро; не особенно затрудняясь, приписал и второй голос, потому что в моем представлении он должен был идти обязательно в терцию первому, но когда стал писать третий голос, образующий гармонию, то с великим огорчением услышал, что все у меня неверно, фальшиво. Я, конечно, не знал, что существует квинтовый круг, не знал тональностей и поэтому выставлял все случайный знаки, диезы и бемоли перед каждой нотой. Однако, наладив кое-как второй голос, стал писать третий. Проверяю, — с первым голосом бас у меня сливается, а со вторым — не выходит решительно ничего. Бился, бился, и, наконец, одолел-таки всю премудрость, — написал трио; оно звучало довольно верно, нравилось слушателям, и мы трое хорошо заработали "на Яшку". Мой композиторский опыт я долго хранил, но все-таки он пропал...

 

Данный отрывок был опубликован в журнале "Хоровое и регентское дело", март 1917 г.

 
< Пред.   След. >