Клирос
Напишите нам


... Будильник не звонит почему-то. То ли еще рано, то ли я уже капитально проспала, а значит, опаздываю! На службу! Секундная паника сменяется умиротворенным «можно не спешить». Да, на службу сегодня не бежать. И занятий тоже нет. Тут, окончательно проснувшись, вспоминаю — кончилась моя учеба. И всплывает в памяти время, когда она начиналась...

 

Впервые на регентские курсы я пришла совершенно «зеленой» певчей. Мы сидим, кто на стульях разных размеров и моделей, кто на полу, в небольшой квартире на проспекте Вернадского. Я тщетно пытаюсь понять всю терминологию, для большинства из присутствовавших совершенно привычную. У меня же каждая вторая фраза рассказывающего об особенностях вседневной вечерни Евгения Сергеевича Кустовского вызывает глубокую задумчивость. А какие, оказывается, красивые названия у богослужебных книг: Октоих, Минея, Триодь... Через пару лет, прослушивая кассеты с записями наших занятий, забавляюсь на себя тогдашнюю — все оказывается, так просто. А еще помню уютную кухню, и неизменно — загадочного человека Валеру, который умело заваривает замечательный чай; и утюг, которым Кустовский ласково разглаживает пострадавшие от разбитой банки варенья листки с нотами гласов.

 

Иду по Вернадского, сдерживая слезы, вот-вот разревусь. Едва начатую учебу на регентских курсах пришлось оставить — на носу защита диплома в педвузе. Батюшка сказал: «Давай мы с тобой институт все-таки закончим. А если угодно Господу, чтобы ты регентским делом занималась, то будет еще возможность поучиться».

 

На следующий год опять не получилось. Но радостная весть — теперь курсы под крышей Храма Трех Святителей на Кулишках. А в 1997, уже имея некоторый опыт ежедневного служения, иду сюда с некоторым сомнением: смогу ли, мое ли это дело — регентское. И тем более, наверное, здесь теперь все очень официально, на вечера прошлых лет непохоже...

 

Мне открывает дверь... Валера, и сразу: «Чайку?» В комнате на колокольне места еще меньше, чем в квартире, и там тепло, но серьезные Евгений Сергеевич и помощница его Мария Александровна (потом — Машечка) смотрят сурово: ну держись, поблажек не жди!

 

И началась учеба. Есть такое слово в студенческом жаргоне — «ботаник». Не вдаваясь в подробности смысла, остановлюсь на самом важном: это человек, которому ни до чего нет дела, кроме учебы. Так вот здесь было ощущение, что мы, студенты годичных регентских курсов, — все «ботаники». Люди пришли заниматься потому, что это их дело, будь то самоучка-левохорник или выпускник консерватории, барышня после школы или мама девушки-невесты. Приходя сюда, нельзя было остаться пассивным и равнодушным: заражала сама атмосфера занятий. Никогда я раньше не думала, что Устав — не сухое изложение последовательности возгласов и ответов, а логичная и стройная система, только надо вникнуть в эту логику, и тогда — понятно, интересно. А регент — не человек, достающий вовремя из папки какие-то ноты и машущий руками, а творческая личность, умеющая составить музыкальную часть службы не как ряд концертных номеров, а как естественную цепочку хвалений Господу.

 

Пожалуй, меня можно упрекнуть в романтически-восторженном восприятии. Спорить не буду. Только вот кажется мне, что мы, что греха таить, от усталости, отсутствия певчих, от своих собственных проблем перестаем зачастую воспринимать свое дело регентское так вот восторженно-радостно, как служение Богу...

 

... А сегодня мне не надо спешить. А впрочем, ведь учеба не кончилась, хотя и радует стоящий на полочке диплом. Учеба будет дальше — на клиросе, а вдруг у кого-то из моих сокурсников в Лавре или в Свято-Тихоновском. И я знаю, что будет нас тянуть в Трехсвятительский: кто принесет кофе, кто полы помоет, кто-то останется на второй год (самое почетное звание — второгодник), а кто и сам начнет здесь преподавать. Тот, кто придет, получит и нужные ноты, и разрешит свои уставные вопросы, и по душам поговорит, и демество с Чесноковым попоет. Учеба теперь пожизненна.

 
< Пред.   След. >