Клирос
Напишите нам


Оглавление
Тишина
Страница 2
Страница 3
 

В тот промозглый ноябрьский вечер Иван Валерианович торопился в клуб, и, хотя дул пронизывающий до костей ветер, под ногами хлюпала смесь, никак не называемая приличным словом, а высоко подвешенные грязные фонари еле-еле освещали малолюдную улицу, где располагался ДК, на душе у Ивана Валериановича было светло.

 

Предвкушая предстоящее удовольствие от пения, он с наслаждением потянул на себя тяжелую входную дверь дома культуры. Нос Ивана Валериановича тут же уловил родной неповторимый запах клуба – запах пирожков с капустой, смешанный с ароматом то ли штукатурки, то ли бетона.

Иван Валерианович спустился на несколько ступенек вниз и очутился в гардеробе. Этим маленьким полуподвальным помещением заведовала, содержа его в идеальной чистоте, Клавдия Семеновна, маленькая милая старушка в очках. Завидев Ивана Валерьяновича, она заулыбалась.

– Как поживаете, Клавдия Семеновна? – пробасил Иван Валерьянович, проходя к ней за стоечку и снимая шляпу и пальто.

– А, спасибо, Иван Валерьяныч, слава Богу, ничего, – отвечала Клавдия Семеновна, прямо сияя от удовольствия.

Иван Валерьянович достал из своего ящика мешочек с ботинками и присел тут же на скамеечку снять сапоги.

– А что, матушка, Клавдия Семеновна, по радио вещают, снег-то не скоро пойдет?

– Да как же, Христос с вами, Иван Валерьяныч, обещались завтра и посыпать.

– Ай, как славно! Вот уж истинно порадовали вы меня, Клавдия Семеновна, прямо на душе полегчало. А то грязь месить-то сапогами сил никаких больше нету... Во-от... Оно и светлее сразу будет.

Переобувшись, Иван Валерьянович поднялся, с шумом выдыхая и прокашливаясь.

– Пойду я потихонечку, Клавдия Семеновна, Ванюша-то поди, заждался меня. Не скучайте тут.

– Храни вас Бог, Иван Валерьяныч, – улыбнулась в ответ Клавдия Семеновна, и радостная улыбка долго еще не сходила с ее лица.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, Иван Валерьянович оказался в небольшом репетиционном зале, где обычно проходили спевки хора. Иван Валерьянович никогда не опаздывал на репетиции, и у Ванюши, того самого юного дирижера из училища не было и быть не могло никаких претензий к нему. Войдя в зал, Иван Валерьянович раскланялся с дирижером и не торопясь прошел на свое место, кивая мимоходом сопрано и альтам, пожимая руки встречающимся тенорам да басам и мурлыча что-то себе под нос.

 

Репетиция началась и благополучно шла своим чередом.

Хор распелся и звучал великолепно – пронзительно звенели в верхнем регистре тенора, сопрано ухитрялись порой забираться так высоко, что даже искушенный слушатель мог бы только развести руками, с материнской нежностью брали глубокие грудные ноты альты, и все вместе образовывали прекрасное музыкальное здание, опирающееся на надежный фундамент мощно гудящих басов, возглавляемых Иваном Валериановичем.

 

Надобно хотя бы несколькими штрихами описать состояние Ивана Валериановича в этот момент. Он был полностью погружен в музыку и наслаждался пением и возникающей вокруг гармонией. Такое, сродни экстазу, состояние самопогружения и просветления порой возникало у Ивана Валериановича, и он очень дорожил подобными моментами. В эти редкие мгновения он вдохновенно пел и словно исповедовался или причащался пением.

 

И вдруг что-то нарушило это восторженное молитвенное состояние Ивана Валерьяновича, – то ли случайно пойманный удивленный взгляд дирижера, то ли странное шевеление и подталкивание в бок соседей по партии, то ли просто легкий сквозняк от окна. Настроение у него сразу упало. «Что такое случилось?» – недовольно подумал Иван Валерьянович и тут же почувствовал, что что-то в самом деле случилось. Не понимая еще, в чем дело, он взглянул на хористов, но все они смотрели в ноты. Иван Валерианович на всякий случай тоже заглянул в партию, хотя и помнил ее наизусть.

 

«Нет, все, вроде, правильно... и пою я по руке... пою я...» – и только в этот момент Иван Валерианович заметил, что поет он один из всего хора. Странно, почему он раньше этого не замечал, да и как такое могло случиться? Иван Валерьянович замолчал, и наступила полная тишина, в которой Ванюша продолжал равномерно тактировать, а хористы беззвучно открывать рты.

 

«Что за шутки?.. Как... как же так?.. Не может быть...» – Иван Валерьянович пытался расслышать хоть один звук, хоть малейшее покашливание или шуршание, но какая-то звуконепроницаемая вата, казалось, со всех сторон окутала Ивана Валериановича. Уши его были словно заткнуты пробками, причем вбитыми очень глубоко, до самого мозга, так что он долго щупал свои уши руками, пытаясь вытащить эти несуществующие пробки.

 

Через некоторое время, когда головная боль немного утихла, Иван Валерьянович попытался вступить по руке вместе с хором, но, испугавшись своего голоса, пустил какого-то петуха, так что все обернулись к нему, и он поскорее умолк.

 

После этого Иван Валерианович окончательно замолчал и просидел до конца репетиции то ли в дреме, то ли в трансе, начисто отрезанный от всего мира. О чем он думал все это время, я не могу сказать.

 

Какая-то часть слуха под конец все же вернулась к Ивану Валериановичу, так что когда его, приняв за спящего, бесцеремонно пихнули в бок, он смог расслышать:

– Вставай, Иван, домой пора.

Кто-то дружески похлопал его по руке, говоря:

– Ну, ты, Валерьяныч, здорово дал сегодня.

Говорили ему еще что-то, хлопали по плечам, жали руки, и на все это он только растерянно улыбался, что, кстати, вовсе не было свойственно Ивану Валериановичу, прежде редко улыбавшемуся, а не терявшемуся вообще никогда.



 
< Пред.   След. >