Клирос
Напишите нам


«Все собравше душевное художество...»
Оглавление
«Все собравше душевное художество...»
Страница 2

Вашему вниманию предлагается запись беседы с Евгением Сергеевичем Кустовским – регентом храма Трех Святителей на Кулишках, руководителем регентских курсов, и Ильей Ильяшевичем, регентом храма равноапостольного Великого Князя Владимира в Старых Садех, преподавателем Практической школы церковного пения.

Это интервью с известным регентом и его бывшим учеником, а ныне коллегой, поможет читателям ближе увидеть клиросную жизнь, понять ее сегодняшние проблемы, ведь клирос – это лик, лицо молящихся.

(Сокращения: Е. К. – Евгений Кустовский, И. И. – Илья Ильяшевич, Р. К. – Роман Кремнев)

Р. К.: Евгений Сергеевич, расскажите об истории создания ваших курсов.

Е. К.: Курсы возникли 9 лет назад. Я задумывал их как своего рода «скорую помощь« тем людям, которые уже регентуют, но не имеют достаточного опыта. Я решил помочь им. Постепенно возле меня оказались не только мои друзья, но и их друзья, а потом и вовсе мне незнакомые люди. Несколько лет эта школа просуществовала в стенах моей собственной квартиры, смиряя моих домочадцев одновременным присутствием в доме по 25 и 30 человек. Но затем мой духовник, настоятель храма Казанской иконы Божией Матери в г. Троицке, протоиерей Владислав Свешников стал также настоятелем Московского храма Трех Святителей на Кулишках. И школа переехала в новый приход. Здесь мы занимаемся второй год подряд. Соответственно, несколько расширились и программа, и штат преподавателей. Школа стала довольно масштабным учебным заведением, хотя, конечно, юридического статуса не имеет.

Р. К.: Илья, вы, наверное, помните те времена, когда занятия еще проводились на дому?

И. И.: Да, все это было очень трогательно и очень по-домашнему. Тем не менее знания, которые мы там получали, в то время в другом месте приобрести было невозможно, так как Свято-Тихоновского Богословского института еще не было.

Е. К.: Идея «скорой помощи« осталась в этой школе и до сих пор. Мы не заменяем собой таких солидных профессиональных учебных заведений, как Богословский институт или Певческое отделение в Академии. Мы действительно работаем с теми регентами, которым в максимально короткие сроки просто необходимо получить основы профессиональных знаний. А что касается домашней обстановки, то какую-то ее часть, я имею в виду неформальную, сердечную, дружескую атмосферу, мне кажется, удалось перенести и в стены школы при нашем храме. И до сих пор ученики, которые закончили эту школу, приходят сюда как домой и помогают обучать других, либо продолжают учиться на каком-то новом, более интересном и профессиональном уровне.

Р. К.: В музыкальных учебных заведениях у хоровиков существует ряд специальных предметов, и, в частности, хороведение. Почему-то вузах это более теоретический предмет, нежели практический. И воспринимается он студентами довольно абстрактно.

Е. К.: Даже более того, он неизбежно воспринимается абстрактно хотя бы потому, что первый и единственный учебник по хороведению, который некогда написал П. Г Чесноков, восемь лет находился в редакции, и восемь лет из него вымарывали самое главное – то, что учебник был написан для церковного хора. Выбросили музыкальные примеры церковных песнопений. Например, концерт Березовского. Вымарали все, что написано о церковном хоре и только для него могло быть воспринято, как, например, две системы расположения голосов – тесное и широкое. Только церковный хор оперирует этими понятиями как стабильными и фундаментальными нормами обихода. И поэтому все, что мы почерпнули из занятий по хороведению в музыкальных училищах и вузах, все это либо исторические сведения о хоровом деле в России, либо описательный разбор произведений некоторых авторов, из которого нельзя вынести никакой системы.

Те же занятия по хороведению, которые мне сейчас приходится вести, – это самые живые занятия, где собирается по 45 человек. Мы занимаемся по-настоящему действенными и актуальными в служении вещами, причем я сначала о них рассказываю, а потом мы тут же их рассматриваем. Ну, например, одно занятие было посвящено такой проблеме: как сделать пение медленным, но не нудным, или как сделать быстрым, но не суетливым. Или другое: как сделать пение приглашающим прихожан к подпеванию, и наоборот, добиться, чтобы прихожане не подпевали.

Р. К.: Какие еще особенные предметы есть в вашей школе?

Е. К.: Есть предметы, которые я даже не знаю, как назвать. Например, у одного есть такое дежурное название – «стилистика». Но суть не в названии, а в том, чем выше уровень регента, тем более он должен быть хозяином материала, нотной музыки. И нередко бывают случаи, когда вся служба выстраивается по единому стилю. Но вдруг оказывается, что какого-то очень важного песнопения именно в этом стиле у вас нет. И тогда регент может с чувством собственного недостоинства восполнить недостающее. Но для этого стиль надо чувствовать, его надо знать. А чтобы его знать, мы и ввели этот предмет, где мы с группой самых сильных «второгодников» («второгодник» – это самое почетное звание на наших курсах) проходим технологию стиля, его композиционные основы, начиная с древнейших напевов (знаменный, строчный, демественный, монастырский). Потом студентам дается домашнее задание: они пишут на слова какого-либо песнопения в заданном стиле. Затем мы разбираем, что удачно получилось, что – нет. То есть это курс, который можно было бы в учебном заведении назвать курсом композиции и аранжировки. А у нас все связано прежде всего с отображением конкретного музыкального стиля. Наша цель – проверить, насколько человек может раствориться и полностью отмести свою личность, ради передачи основ какого-либо стиля. Вот этим мы занимаемся, это не композиция, это развитие чувства стиля.

Р. К.: На своих занятиях вы занимаетесь, наверное, не только музыкальной стороной дела. Ведь это по сути еще и воспитательный процесс? Какими качествами, на ваш взгляд, должен обладать регент?

Е. К.: Напрашивается ответ, что это должен быть прежде всего крепкий музыкант, крепкий знаток Устава, лидер, активный человек, воспитатель. Но не это главное. Вы знаете, я через много-много лет собственного регентства понял одну важную вещь: все эти качества могут либо пропасть, либо пойти совсем в иную сторону, если забыть, что профессия руководителя церковного хора – это вид служения Церкви, а не вид служения музыке, не вид служения хору как некоему замкнутому на себя коллективу, не вид служения самому себе и своим музыкальным ощущениям, что часто встречается среди современных регентов. И вот, как только регент поймет, что он церковнослужитель, что его труд – это работа не в смысле профессионального, ремесленного труда, а работа в том смысле, в котором писал пророк Давид: «Работайте Господеви со страхом и радуйтеся Ему с трепетом...» И вот, когда эта работа делается по послушанию (нравится она или не нравится), когда регент видит в этом церковный, духовный и жизненный долг, вот тогда все остальные качества, как то: музыкальная база, крепкое знание Устава, умение использовать самый нужный прием в нужном месте службы – вот тогда они лягут на благодатную почву. И, мне кажется, этого никакими формальными предметами не воспитать, не показать, не научить. Этому можно научить только личным примером, что мне пока еще, может быть, не удается. Или на примере тех регентов, тех руководителей хоров, которых я считаю в этом плане людьми, близкими к идеалу. Как, например, великого русского регента, композитора, дирижера Павла Григорьевича Чеснокова. Кстати, в этом году исполняется 120 лет со дня рождения П. Г. Чеснокова.

И. И.: К вопросу о воспитании регента. Я думаю, регентом может быть далеко не каждый музыкально одаренный человек. Для регентства мало выучить ноты, вызубрить Устав. Это должна быть личность творческая, человек, способный повести за собой.

Е. К.: И, конечно, регент должен быть человеком очень энергичным и оптимистичным. При работе с детьми мне иногда (особенно с вновь пришедшими) приходится ломать стереотип, доказывать, что церковное пение – это отнюдь не что-то такое грустное и унылое. И когда дети вдруг понимают, что это веселое, радостное пение, где есть место улыбке – они совсем по-другому относятся к этому. И вообще, состояние работы на клиросе – оно радостное. Все слова, все слагаемые 1-го псалма Давида – страх, радость, трепет – необходимые качества для нашей клиросной работы.

И. И.: Надо сказать, что регенты, воспринимающие свою деятельность именно как служение, не так уж и редко сейчас встречаются. Конечно, большое значение имеет в воспитании регентов и певчих работа духовника.

Р. К.: История создания клироса в храме св. Равноапостольного князя Владимира несколько нетипична – на обоих клиросах здесь поют два небольших хора, состоящие только из прихожан. Ведь гораздо привычнее ситуация, когда правый хор громыхает в концертном порыве, а в левом – жизнь чуть теплится трудами двух-трех прихожанок...

Е. К.: Антифонное пение – разделение акустическое, и только. Лишь в XIX веке началось то, что продолжается до сих пор: правый лик – это нечто очень профессиональное, иногда даже ремесленно-профессиональное, а левый – что-то весьма ущербное. Вот как раз с этой точки зрения и нужно расценивать мысль Святейшего Патриарха Алексия II, высказанную несколько лет назад на Московском Епархиальном собрании: что надо избавляться от стереотипа «левого» и «правого» хора и избавляться от «правых» хоров в понимании концертно-ремесленного их звучания. Разумеется, Святейший Патриарх ни в коем случае не говорил о том, что надо игнорировать то великое профессиональное и музыкальное наследие, которое осталось нам от 18-го, 19-го и 20-го веков. А все это просто надо перевести на основу подлинного церковного служения, где два лика одинаково значимы для богослужения.


 
< Пред.