Клирос
Напишите нам


Постное завещание радостно восприимем
(стихира на стиховне в пяток 1-й седмицы)

 

Учиненный чтец

Итак, начались великопостные службы. Исчезли из повседневного репертуара будничных хоров бодрые ектении, разливистые Херувимские, мажорные попевки Изобразительных антифонов. Лишь с субботы на воскресение вынырнет пение в непостовой музыкальный строй — и снова с понедельника до пятницы повисает над сводами храма неразрешенный септаккорд, наш гармонический символ неустойчивости и вопроса.

 

Клирошане молятся. С посильным вниманием выслушивают (или вычитывают) многочисленные кафизмы и паремии, стелят коврики к молитве Ефрема Сирина. Не болтают и не смеются. Читают библейские стихи, открывая для себя, может быть, впервые те чудесные пророческие песни, из которых и родился современный канон.

 

А в окна храма — мажорный поток весеннего мартовского солнца. Капель, талый снег, птичий гам напоминают о том, что там, за стенами храма, иная атмосфера, иная тональность, лишенная печали, скорби, тишины и уныния...

 

Да полноте, так ли уж печальна и уныла сама идея Великого Поста и великопостной службы? Нет ли в нашем восприятии ее той изрядной доли психологической сентиментальности, которая переводит акт постового воздержания в слезливо-эмоциональную унылость?

 

Точным камертоном постовой атмосферы службы является монастырь. Вспоминаю свои первые впечатления о Преждеосвященной Литургии в Свято-Даниловской обители.

 

Прежде всего — сам темп службы. В каноне — ни одной паузы. Последний слог читаемого тропаря буквально перекрывается стремительным хоровым прочтением библейской песни — иначе не назовешь.

 

«Честнейшую» поется — нет, даже не поется — прочитывается на бесконечном читке, без остановок на полуфразах. Аккорд теряет значение музыки — он как бы сопрягает по высоте голоса людей, одновременно и ритмично читающих общую молитву. Только на последних словах фразы читок врывается в постовую каденцию, которая умедляет темп и впервые обозначает какую-то музыкальную организацию молитвословия.

 

Лица братии сосредоточены, как у людей, выполняющих серьезную, ответственную командную работу — как у группы хирургов на операции. Редко в полшепота реплики уставщика: «Господи воззвах — на десять, Триодь дважды, четыре Минеи и опять Триодь». Подходит благочинный, пришел с исповеди:

— Что, отцы, не помолимся?

— Точно, убежим.

 

Много позже узнаю, что в этом диалоге — юмор, основанный на прекрасном знании стихир Триоди: «Не помолимся фарисейски братие» и «Фарисеева убежим высокоглаголания». Тогда-то впервые сдвинулось мое представление о характере постовой службы — нет в ней, понял я в тот день, ни уныния, ни сентиментальности, а есть спокойная, слаженная, бесперебойная работа «клиросного механизма». Тонкая и умеренная шутка благочинного сыграла роль смазки, вовремя введенной в этот механизм для облегчения и продления его работы.

 

И просветлело лицо не выспавшегося чтеца, отразив лучи заоконного марта, пружинистые метания поклонов на молитве Ефрема Сирина утратили обременительность. Вся семичасовая служба Преждеосвященной Литургии стала мощным аккумулятором энергии и радости — то ли из-за мартовского солнца, то ли из-за бодрого и радостного звучания постовых интонаций, то ли осененная Телом и Кровию возлежащего на престоле живого Иисуса Христа...

 

 
< Пред.   След. >