Клирос
Напишите нам


А. П. Чехов на клиросе
К десятилетию со дня его смерти
"Хоровое и регентское дело", 1914 г., № 9.
 

Отец Антона Павловича Чехова, Павел Егорович, был типичным регентом-любителем; беззаветно преданный своему делу, он только в пении и находил смысл своей жизни. Поэтому детство Антона Павловича прошло в атмосфере клироса, церковных служб и церковных напевов. Каждую субботу вся семья отправлялась ко всенощной, рассказывает А. Седой (Чехов) в биографии писателя, «Из детства А.П. Чехова» ("Библиотека всходов", 1913 г., №1), и возвратившись из церкви, еще долго пела у себя дома канон. Курилась кадильница, отец или кто-нибудь из сыновей читал икосы и кондаки, и после каждого из них все хором пели стихиры и ирмосы. Утром шли к ранней обедне, после которой дома все также хором пели акафист.

 

Павел Егорович жил в Таганроге, имел свою лавочку и пел со своим хором в церкви. Он был глубоко убежден в том, что, заставляя своих малолетних детей петь в церквах, он делает хорошее, богоугодное дело. Он доказывал, что от упражнения в церковном пении детские груди и голоса только укрепляются, а неуклонное посещение церковных служб развивает душу и благотворно действует на нравственность. При этом он всякий раз ставил в пример себя: он с молодых лет неуклонно посещал Божий храм и пел на клиросе — и из него вышел — слава Богу — человек.

 

Там, где дело касалось благочестия и церковного благолепия, Павел Егорович был тверд, как кремень, и поколебать его было невозможно. Он был страстным любителем церковного пения и положительно не мог без него жить. Для него было мало ходить в церковь и слушать пение и чтение, он должен был сам петь и сам читать, и при этом так, чтобы другие заслушивались им и ценили его. Он рос в деревне, и в детстве деревенский священник выучил его уродливо играть на скрипке и кое-как читать ноты, и этого было совершенно достаточно, чтобы он лучшую пору своей жизни употребил на пение. Он дошел до регента соборного хора. Но это место удержалось за ним недолго. Года два-три он должен был провести в бездействии. Ему, однако, стало невмоготу, и он решил организовать свой собственный хор, не привязанный ни к какой церкви и вполне самостоятельный. Сделать это оказалось нетрудно: любители нашлись скоро. Но это был довольно странный хор, состоявший из взрослых мужчин и троих детей-пищиков, в числе которых был и Антоша: двое других были его братья. Взрослые любители церковного пения были кузнецы. Это был очень своеобразный хор. Один кузнец, здоровый детина, надрываясь, пел тонкой фистулою, изображая дисканта. За его тонкий и всегда дребезжащий голос его прозвали «разбитый казан», т. е. треснувший котелок. Другой был превращен в альта и носил кличку «барана», потому что он не столько пел, сколько блеял. Третий был по природе баритоном, но должен был петь тенором и постоянно срывался. Его в шутку называли «пожарным козлом». Остальные были басами. Почти все они были неграмотны. Когда этот хор пел, то слушатели говорили, что это «кузнецы стучат молотками»...

 

К этому хору Павел Егорович присоединил и своих детей-гимназистов. Хору удалось найти себе дело в Греческом монастыре. Дети, конечно, не разделяли со своим отцом увлечения пением и плохо поддавались отцовским наставлениям: для них оно было принуждением, отбыванием послушания своему отцу. Дети со страхом ожидали наступления каждого воскресения и каждого праздника. Антоше, у которого не бывало ни голоса, ни слуха, приходилось тяжелее всех: он невольно и притом почти постоянно не попадал в тон и фальшивил, и, конечно, получал за это выговоры. Но горше всего было то, что приходилось недосыпать. Поэтому он вполне основательно жаловался.

 

— Господи, что же это за жизнь анафемская? — плакал он. — Все товарищи радуются воскресению. Каждый из них хорошо выспится, а потом целый день будет гулять, бегать и ходить в гости; а мы, как какие-нибудь арестанты, должны вставать чуть свет и целый день по церквам петь. Когда же это кончится?..

Через два года хору пришлось разочароваться в успешности своего труда для греческого небогатого монастыря. На монастырском празднике регент и певчие были вознаграждены за двухгодичное пение свое на монастырском клиросе — по 2 руб. 14 коп. на человека... Кузнецы разбрелись, и для Антоши, Коли и Саши настала каторжная пора. Павел Егорович счел недобросовестным покинуть монастырь только потому, что кузнецы разбежались, и продолжал петь ранние обедни с одними только детьми. Правда, это был до того слабенький хор, что уже на середине храма его не было слышно, но все же это был хор. Несчастным же, и слабогрудым и безголосым, гимназистам приходилось напрягать силы чуть ли не до изнеможения. Павел Егорович видел это и понимал; порою ему было искренне жаль своих чад, но чувства регента брали в нем верх над чувствами отца. Жена его, Евгения Яковлевна, в свою очередь настойчивее стала заступаться за детей, и отец временами начинал колебаться, и даже как будто бы готов бывал сдаться. Но наступало воскресенье, в груди начинал сосать червяк регентства, и заплаканные гимназисты, проклиная свою судьбу, снова уныло плелись в монастырь в утренних зимних потемках к ранней обедне.

 

Вскоре, однако, ранние обедни в монастыре были отменены на славянском языке: стали служить по-гречески, и хору пришлось расстаться с монастырем.

Прошел после этого целый год самого томительного бездействия. Павел Егорович заметно грустил и считал себя человеком опустившимся и обиженным судьбою: был регентом, доставлявшим доброй четверти жителей Таганрога духовно-эстетическое наслаждение, и вдруг стал ничем — стал простым купцом, и больше ничего. Разве это не обидно? Прежде, когда он шел по улице, многие прохожие при встрече с ним шептали друг другу: «то регент», а теперь никто не обращает на него внимания и никто не помнит его заслуг. Теперь ему осталось только одно: ходить с детьми на левый клирос и читать и петь вместе с дьячками. Но и дьячки не всегда относились к нему дружелюбно, а иной раз пение и чтение приходилось брать с боя... Положение не ахти какое почтенное и почетное. А тут еще и регентский червячок шевелится в груди и обидно сосет.

 

Случалось, что иногда тоска по пению слишком одолевала бывшего регента. Тогда он вечером собирал детей у себя дома в зале или в столовой, раскладывал ноты, брал в руки скрипку и пел «Херувимскую» или «Достойно» вместе со своими пищиками. Это несколько успокаивало его расстроенную и наболевшую душу, и регентский червячок на несколько дней умолкал.

 

Наконец желанный день настал. Павел Егорович разузнал, что в непродолжительном времени возобновляется богослужение в Таганрогском дворце, в котором некогда жил и скончался Император Александр Благословенный. И дворец, и церковь целыми годами стояли на замке, и никаких служб в ней не совершалось. Но вот в дворцовой церкви открываются богослужения. Павел Егорович был допущен со своим хором. Он ожидал, что теперь все пойдет по-новому, что в дворцовую церковь будет ездить вся городская знать, что он будет торжествовать победу... Опять появились на сцене кузнецы... опять воскрес прежний хор Павла Егоровича, и пищикам готовилась серьезная работа. Хор начал петь со Страстной. Немного нашлось ожидаемой Павлом Егоровичем местной знати, которая приезжала в церковь: старушка-благотворительница, два-три важных лица из Окружного суда с женами, какой-то полковник, пожилая девица-смолянка, градоначальник, и только... Но Павел Егорович ожил. Он приосанился, одернул сюртук, разгладил бороду, и, обведя хор строгим взглядом, проговорил тихо:

— Смотрите же, господа...

Подошел самый важный для него момент, когда надо было выступать на середину церкви и начинать «Да исправится молитва моя». Он сделал знак рукою побледневшим детям и вышел с ними на середину.

— Тра-та-ти-та-том, — задал тон Павел Егорович, приставив к уху камертон.

Гимназисты откашлялись и замерли, регент шевельнул рукою, поднял ее и шепнул:

— Начинайте... Да испра...

Со стороны гимназистов — ни звука! Наступает томительная пауза. Павел Егорович снова задал тон:

— Тра-та-ти-та-том. Кхм...Да испра...

— Да исправится, — начинает неуверенно Саша и взглядывает на братьев.

Но братья замялись. Коля совсем струсил, а Антоша открыл рот, но не может выдавить из себя ни звука. Саша робеет, обрывается и умолкает. Павел Егорович делается совсем красным и повелительно затягивает:

— Да исправится...

Дети совсем растерялись, но отец подталкивает их сзади, Саша начинает подтягивать. За ним кое-как начинают Коля и Антоша. Но Антоша, при отсутствии слуха, никак не может попасть в тон. Все трое чувствуют, что гибнут, но Павел Егорович храбро ведет свою партию и мало помалу увлекает детей за собою. Дело кое-как налаживается, и гимназисты чуть-чуть ободряются, но голоса их дрожат и каждую секунду грозят оборваться.

Два стиха пропеты благополучно. Остается только еще раз пропеть «Да исправится», но уже не стоя, а коленопреклоненно — и делу конец. Павел Егорович шепотом приказывает детям опуститься на колени, и сам опускается. Саша и Коля повинуются беспрекословно, но Антоша мнется, конфузится и медлит. Отец приказывает еще раз, и он — красный — опускается, но уже не может петь. Сзади, в публике, послышался сдержанный смех, и у Антоши по щекам начинают катиться слезы, и по лицу видно, что он страшно страдает. Павел Егорович недоумевает, но взглянув на ноги сына, конфузится и сам. У Антоши на сапогах зияют страшно протертые подошвы, и из огромных двух дыр видны следы протоптанных чулок и грязное голое тело.

 

Скандал!.. Павлу Егоровичу даже и в голову не приходила возможность такого несчастья. Правда, Антоша еще две недели тому назад заявил, что сапоги у него давно уже «каши просят», но он не обратил тогда должного внимания. Кто же мог предвидеть, что случится такой казус...

Пение кончается кое-как, с большим конфузом. Павел Егорович уводит детей и сам становится на свое регентское место и начинает дирижировать хором.

Положение не из веселых: и виноватого нет, и дела поправить нельзя. Вместо победы — поражение...

 

Но вот наступила Пасха. Торжественная служба; радостное настроение. Кузнецы стучат молотками вовсю; гимназисты тоже надрываются, но теперь уже не по принуждению, а по собственной воле... Радостно... Начинается христосование, вся знать целуется. Градоначальник входит в залу и христосуется с выстроившимися конвойными казаками. Павел Егорович на минуту покидает хор и вмешивается в толпу знати. Ему тоже хочется поцеловаться с кем-нибудь из аристократов, и в особенности с градоначальником, но это ему не удается: на него никто не обращает внимания... Ему неловко и, чтобы замять эту неловкость, он возвращается к хору и начинает лобызаться с кузнецами, отрывая их от пения...

 

После этого хор просуществовал недолго и распался. Павел Егорович опять загрустил и стал опять ютиться в разных церквах на левых клиросах вместе с дьячками и заставлял детей петь, где только возможно. Но всему бывает конец. Протекло три или четыре года. Саша получил аттестат зрелости и уехал из Таганрога в университет; поехал с ним в столицу и Коля учиться живописи. Остались только один Антоша и его мелкая нисходящая братия. Распалось, стало быть, и трио. Павел Егорович вздохнул и покорился судьбе, но ходить к церковным службам не преставал до самой своей смерти.

 
< Пред.   След. >