Клирос
Напишите нам


О приоритетах в богослужебном пении

О приоритетах в богослужебном пении

В регентской школе МДАиС обучение продолжается три года, и все три года изучается церковно-певческий обиход Московского напева. Первый год осваиваются мелодии изменяемых песнопений при управлении однородным хором. Второй год мы посвящаем тому, чтобы изучить те же обиходные песнопения для различных видов, составов, типов хоров; кроме того, регенты второго курса учатся согласованию различных гласов с точки зрения их гармонического и тонального строения. Недавно в рамках третьего курса было введено изучение пения на подобен.

У меня был опыт общения с питерским регентским отделением: там курс обихода шире, изучаются различные гласы – бахметьевский, московский, киевский. Естественно, всё это они употребляют на богослужении начиная с конца первого курса, и предполагается, что к концу обучения они плавают в гласах как в своем родном море.

Когда в 81-м году я заканчивал регентскую школу, ситуация была другая. Экзамен по обиходу выглядел так: мы целый год учили стихиру, воскресный тропарь и прокимен одного гласа – и на экзамене хором сдавали. Проводили одну Литургию в год, о Всенощной и разговора не было. Зато был период, когда экзамен заключался в исполнении «Всенощной» Рахманинова. Регентская школа создавалась при очень активном участии Н. В. Матвеева, и преподавание обихода в ней, конечно, отражало состояние хора на Большой Ордынке. Там в день памяти Рахманинова – в приближенную воскресную Всенощную – пелась его «Всенощная», полностью; в день памяти Чайковского – пелась «Литургия» Чайковского, причем пелась замечательно. Вместе с тем это был хор, который гласов вообще не знал. У них были расписаны в широком расположении, с удвоением, две стихиры, остальные пел левый хор.

Николай Васильевич был незаурядной фигурой, он впитал в себя очень сильную традицию авторской духовной музыки. И, несмотря на это, он с пиететом, со скрытым восхищением рассказывал случай своей молодости: один из «гастролирующих» регентов обратился к игумену Зосимовой пустыни с предложением провести им Пасхальную службу или какой-то престольный праздник: мол, у вас такое простое пение, мы бы хотели вам сделать праздник, расцветить... Тот отвечал: нам не нужно, зачем? У нас одна мелодия идет на Литургии – что на Пасху, что на среду двадцать пятой седмицы.

Вопрос серьезный – зачем? Знаете, в начале двадцатого века был «золотой век русского возрождения», и на его излете появилась статья Брюсова «Что такое искусство», в которой были поставлены три вопроса. Он говорил так: любое произведение искусства, любая деятельность, связанная с культурой, с искусством, должны отвечать на три вопроса: «что», «как» и «зачем». Вот, например, вопрос «что» – детский рисунок, мазня цветными карандашами по бумаге – ясно, что это «что». Почти о любой человеческой деятельности по художественному изображению – в звуках, в красках, – можно сказать, что это такое. Этому требованию отвечает любое произведение. «Как» – здесь уже огромный конкурс: что что-то просто, что-то лучше, что-то гениально. И есть пласт гениальных произведений, которые отвечают на вопрос «как» по высшей мерке. Но вот вопрос «зачем»… этот вопрос выдерживают единицы мировой культуры.

Вот пример немножко из другой сферы – чтобы объяснить, что я имею в виду. Мы знаем два извода «Тайной вечери», которые изображаются в храмах, – это православная Евхаристия и западный стиль, различные варианты «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. И там, и там речь идет, казалось бы, об одном и том же эпизоде, о кульминации служения Спасителя в общине с учениками. Понятно – что, понятно – как, это одно из великих произведений мировой культуры, – но зачем? Зачем Леонардо да Винчи весь свой гениальный потенциал употребил на изображение секунды, которая была и которой больше никогда не было? Причем не самой лучшей секунды из всей тайной вечери, секунды, которая изобразила переживание по поводу сообщения о предательстве.

Давайте с этой точки зрения рассмотрим, зачем Зосимовой пустыни, например, многоцветие различных мелодий для исполнения Литургии? Литургия – это праздник, который един что на Пасху, что в любой другой день. Это высший праздник. Объясните мне, пожалуйста, зачем требуется в храме огромное разнообразие мелодий для донесения молящимся великих православных текстов. Не создаем ли мы тут пищу для проблем, в которых потом барахтаемся?

Да, был обиход Киево-Печерской Лавры – его пели там, в Киево-Печерской Лавре. Был обиход Троице-Сергиевой Лавры, был – Зосимовой пустыни… Каждый приход имеет право на свое, неповторимое. Это не страшно, что нет единства. Мы не католики, у которых что Папа Римский сказал в Риме, то в Аргентине обязаны повторять «под козырёк». У нас каждый приход имеет право на особенности. Мало того, есть мнение некоторых старцев, что каждый священник имеет право на литургическое творчество. Святой праведный Иоанн Кронштадтский это подтвердил. Есть свидетельства этому. Другое дело, что мы, конечно, далеко не соответствуем; никто из мне знакомых не дерзает это делать, но право такое есть.

И – опять же из личного опыта… Я одиннадцать лет настоятелем в храме – у нас две мелодии Херувимских, две мелодии Милости мира, две-три ектеньи; гласы поют, естественно, одним напевом. Поют прихожане; иногда у меня бывает потребность пригласить девушек из регентской школы – у меня второй храм еще есть, и бывает так, что службу в своем храме один священник ведет, здесь же второй. Девушки из регентской школы замечательно поют, я благодарен им за пение, но чувствую себя, честно сказать, немножко неуютно. Потому что это набор каких-то разрозненных мелодий, который нарушает самое главное – литургическое единство. Понимаете, мы ведь говорим о том, чтобы была община… Ответьте, пожалуйста, каждый сам себе на вопрос: кто из присутствующих регентов – или ваших знакомых – является членом общины того храма, где он поет, от начала своей церковной деятельности, и собирается этим заниматься до гроба. Не «приезжие» ли мы в эту общину?

У нас в храме одно время подвизалась раба Божья Валентина, она воспитывалась в храме, когда это был единственный действующий храм во всём Посадском районе. Там был строгий архимандрит – пять лет, несмотря на то, что мать ее пела на клиросе, она стояла рядом с клиросом, так он ее смирял. Потом она стала там регентовать. Когда стали открываться храмы, это ее смирение, терпение привело к тому, что она была и псаломщиком, и организатором, и певчей, и уставщиком в нескольких храмах, когда нужда была; поставила на ноги церковное пение в нескольких храмах. Когда ее отпевали, в храме было больше народу, чем на Пасху…

Понимаете, мы заложники современного, как говорят, пост-модернистского, образа мыслей, образа жизни. В логике есть такое понятие – чистка оснований. Давайте почистим основания. Не проще ли будет тогда? Наверное, надо переживать не то, что единства нету, – любви нет, понимаете? Это самое главное. Есть какая-то ироничность, есть в чем-то снисходительность, в чем-то легкая, допустимая православная зависть – нету любви... Состояние человека после Литургии не зависит от того, как пели в храме. А если зависит, то, наверное, все-таки надо над собой поработать. Ясно, что это не отменяет трудов регента, не отменяет наших усилий по созданию, возрождению, образованию пения в Русской Православной Церкви. Но акценты, наверное, каждый пусть себе честно поставит, а иначе не получилось бы так, что мы кормим трехглавого змия, по апостолу Павлу – похоть очей, похоть плоти и гордость житейскую. Не перерастает ли необязательное, не совсем нужное сопровождение главного делания человека в храме – молитвы? Самая простая молитва – Иисусова. Много существует молитв; в начале ребеночек учится «Господи помилуй» лепетать, а в конце жизни старцы, наверное, уходят в вечность с краткой молитвой Иисусовой, а не с полным набором всех правил. Вот это, наверное, основное. Я прошу прощения за такие вопросы, на которые сам не знаю, как ответить, – но, может быть, они в чем-то были уместны, хотя бы напоследок.

 
< Пред.   След. >