Клирос
Напишите нам


Обсуждение доклада о. Леонида Царевского «Алтарь и клирос в сослужении»

Обсуждение доклада о. Леонида Царевского «Алтарь и клирос в сослужении»

В. Новиков:

– Из доклада о. Леонида следует главное: раз речь идет о сослужении, значит, навыки профессионального музыканта стоят на двадцать пятом месте, а главное – это, конечно, община. Я на клиросе с 1987 г., с 1991 г. регент. На основании этих почти пятнадцати лет удалось сделать такой вывод: обычно, если нет диалога между священником и клиросом, если он этот клирос воспринимает как наемников, которым столько-то надо платить, столько-то из церковного бюджета отнимать, а может дешевле совсем не платить, но тогда там бабушки будут, тогда в храм не будут ходить... Вот при таком подходе священники требуют, чтоб был Ведель, для них Великий пост не будет Великим постом без Веделя. Мне сначала казалось, что надо как-то воспитать вкусы духовенства, предлагая им вместо Веделя композиторов московской школы, Трубачева и пр. С другой стороны, конечно, мы в наш хор никогда не брали невоцерковленных людей… но все равно, к сожалению, это были наемники. И более весомый пример. У нас в Ростове есть два коллектива: один – это капелла «Анастасия», большой смешанный хор, как бы при консерватории; второй – хор «Светилен», он громко именует себя хором Старо-Черкасского мужского монастыря. Там человек 15 в лучший момент собирается – но, естественно, не в монастыре, а в концертных залах. Два певца просто рериховцы-оккультисты, но всё это любят, понимают, что это возвышает, и, более того, среди них композитор, Юрий Машин, вполне талантливый человек. Это не мои домыслы, что он оккультист – вышел сборник его нот, там в преамбуле четко написано: да, его вдохновил Рерих – вовсе не икона Спасителя, а преподобный Сергий в изображении Рериха, который совершенно презирает исповедь и причастие… При полном равнодушии священноначалия к этой проблеме.

Поэтому здесь можно сказать следующее: должна быть община; священник должен быть не вождем (кстати, это, наверное, и решит проблему младо-старчества), священник должен приобщать народ к литургической традиции Церкви. И если есть этот подход изначально, то, наверное, они и стиль свой найдут, и техника не будет их отвлекать от молитвы. Не знаю, как насчет Трубачева и Чеснокова, это открытый вопрос – но вот то, что это будет не Ведель, я могу точно сказать.

О. Мартынов:

– Не люблю Веделя, – имеются в виду, естественно, его два произведения: «Покаяния» и Ирмосы Пасхи. Не люблю я Веделя и сам его не пою, потому что просто не могу. У меня очень простая отговорка: я не спою все эти ходы, у меня нет голоса.

Но я хочу сказать, что, к сожалению, не всё так однозначно. Я знаю замечательного московского священника – это именно пастырь, – он любит «Покаяния» Веделя. Ну и что, он от этого перестал быть хорошим священником?

Пример уже из моего храма, – у настоятеля очень хороший церковно-певческий вкус, но Веделя «Покаяния» он любит; это традиция – к сожалению, дурная – но традиция. Люди привыкли. Нельзя сказать, что имярек плохой священник, потому что любит Веделя.

А. Пахомова:

– Если я правильно поняла одно из положений доклада, стилизация воспринимается со знаком минус, нужно живое общение. Но, допустим, у меня какие-то неприятности, или я плохо себя чувствую, или хор у меня переругался – в этой ситуации без стилизации все-таки не обойтись. Мое состояние очень зримо проецируется на пение хора, и это меня всегда расстраивало, потому что очень часто это не то состояние, которое я хотела бы передать. Если у кого-то есть схожие проблемы, я попросила бы это прокомментировать.

о. Леонид Царевский:

– Я, в частности, об этом говорил: к сожалению, такое состояние певчих – духовное, душевное – очень отражается на службе, разрушает ее. И состояние священника тоже разрушает, но священнику деваться некуда: он должен служить, причащаться, исповедовать… Он должен или перестать жить собой, или, действительно, всё будет разрушаться. И батюшки, как правило, это преодолевают. Служба помогает «выйти из себя» в хорошем смысле – забыть себя. Предаться, действительно, в волю Божию. Наверное, то же самое нужно хорошему регенту, хорошему певчему. Служение другому – это значит забыть о себе.

М. Корнилова:

– Я хочу сказать в продолжение того, о чем было спрошено, – каждый, не один год практикующий на клиросе, знает, что действительно бывают полосы светлые и темные, и когда всё из рук валится, и когда, наоборот, что-то получается. Когда я осознала эту проблему как очень серьезную – что надо что-то делать, а ничего не получается –мы просто попросили нашего настоятеля отслужить молебен преподобному Роману Сладкопевцу, Иоанну Дамаскину… Была еще такая практика у нас: до всенощной собирались желающие и читали канон преподобному Роману Сладкопевцу. Это было во время духовного кризиса, когда мы его почувствовали, – я хочу сказать, что очень помогло.

о. Леонид Царевский:

– Да, среди прихожан же существует такая практика – когда кто-то болеет или у кого-то что-то случилось, все собираются, молятся за него, молитвы по соглашению…наверное, клирошане друг о друге в этом смысле тоже должны заботиться. Вот в этом должна быть реальная жизнь, – а проблемы всегда будут, не будет времени, когда не будет проблем. Я помню, у нас был случай, когда мы тоже молебен Роману Сладкопевцу по такому же поводу служили. Да, вот это и есть реальная жизнь. Молитвенная во всём.

Е. Кустовский:

– Отец Леонид в своем докладе сказал о таком, действительно, пост-советском свойстве Русской церкви, как автономизация клироса от алтаря, от прихожан, и сказал об общинном клиросе, у которого гораздо более мягкие границы. К сожалению, здесь я должен немножечко не согласиться с отцом Леонидом: иногда с пониманием этой молитвенной общности внутри церкви, когда у нас всё молитвенное, всё общинное, и клирос, и алтарь, и приход, – к сожалению, мы внутри себя оказываемся всё равно настолько пост-советскими, что даже эту замечательную идею приводим в ее противоположность. И наше стремление к клиросу, перетекающему в паству, в алтарь, – мы превращаем в обыкновенную тусовку, в которой размываются границы дисциплинарные, размываются границы технологические... Я говорю это со знанием отрицательного опыта некоторых общин, которые начинали с благих идей о том, что должен быть клирос, плавно переходящий в приход, а приход – поющий, но эти идеи не нашли себе подкрепления внутренними границами самодисциплины. Очень опасно видеть в этом предложении к общинности клироса оправдание некоторой анархичности. Я видел в монастыре такой клирос, плавно переходящий в алтарь. Регент, сам будучи священником этого монастыря и в то же время, по послушанию, регентом этого клироса, очень ругался: «а ты куда ушел?» – «я ушел исповедаться» – «а ты?» – «а я исповедать» – «а я на полиелей»… То 15 человек, то два человека. Он никогда не знает, с кем ему петь. Примерно такая же картина иногда бывает там, где сильно размыты границы между клиросом и приходом. Сегодня прозвучала мысль о том, что плохо дифференцировать клирос от прихода, – тем не менее очень много отрицательных моментов, когда этой границы не существует, когда клирос наполняется людьми, для которых пение не становится служением, а становится чем-то временным: вот они постояли в приходе, потом пошли на клирос, немножечко подпели, потом пошли обратно… Вот вы говорите: технология – это второе… Нет, извините меня. Человек, который строит храм, делает это с использованием технологических средств, строительных материалов. Если он будет считать, что технология для него вторична, а первична молитва, с которой он это делает, то он, обладая таким же пост-советским сознанием, как и мы, просто может элементарно нахалтурить – ну, подумаешь, у вас там стены обвалились… ну и что, зато делали это молитвенные люди, я вот молился, когда делал, хоть я и не умею там особенно правильно всё делать… К сожалению, стирание грани между клиросом и приходом многие понимают слишком буквально, неоправданно снижая технологический ценз того, как – именно благодаря соблюдению технологических принципов – клирос может действительно соответствовать своему назначению.

о. Леонид Царевский:

– Понятно, что речь не идет ни в коем случае об этом стирании граней, – как раз в формулировке, что прихожане слушают певчих, певчие – регента, регент – священника, – и есть та иерархия, которую Господь и устроил, как мы знаем, – как в теле. Ап. Павел определяет Церковь как тело, в котором у каждого члена свое назначение. Так и здесь – клирос имеет свое церковное служение; конечно, ни в коем случае его нельзя с чем-то смешивать. Речь идет о правильном взаимодействии, о том, чтобы это действительно был организм, а не постоянно ломающийся механизм.

М. Насонова:

– Я была свидетелем такой литургической ситуации: священник, служивший один, без дьякона, с не очень большим количеством народа (готовилось к причастию, наверное, человек 30; в храме было человек 40), – он озвучил молитвы священника перед причастием; в небольшом храме это было слышно, он причащался вслух, озвучив даже момент собственного причастия, – т. е. прихожане в этом участвовали. Затем он вышел с чашей, сказал: «Со страхом Божиим и верою приступите», – и все приступили, и это был совершенно удивительный момент единства. Он уже потом в заключительной проповеди прокомментировал, почему так сделал: он это сделал по внутреннему порыву. Он сказал, что у него всегда бывает тяжелое чувство, когда он один в алтаре, и что Литургия – это «общее дело», а он чувствует, что «мы, духовенство, внутри, а вы отдельно, вы не знаете, что там происходит, и таинство происходит помимо вас». И он по какому-то разовому душевному порыву так сделал, и это было совершенно замечательно: такой тишины и такого ощущения совершающегося таинства я больше никогда в жизни не видела. Я не знаю, насколько это возможно, но, может быть, путь – где-то здесь… Тогда не нужно ни пения, ни чтения, ничего не нужно. Единственное препятствие – когда причастников 500-600. А здесь была ранняя литургия, в 7 утра, и это было абсолютно нормальным. Были закрытые царские врата, закрытая завеса, – но все участвовали.

Е. Кустовский:

– Спасибо, Марина. В качестве продолжения… в наших двух храмах (это одна община, – храма Казанской иконы и храма Трех Святителей на Кулишках) существует устойчивая практика: мы время между причастием священников и мирян заполняем пением молитв ко причащению, стихов «Хотя ясти, человече, Тело Владычне…» Причем я сделал такую вещь (тоже по внутреннему порыву – может быть, даже и пост-модернистскому): когда мы поем на 6-й глас «Хотя ясти, человече…», доходим до слов «Вечери Твоея тайныя…» – клирос умолкает, и прихожане знают, что кроме них петь никто не будет, и поют сами. Потом следующий стих – «Боготворящую Кровь ужаснися, человече, зря…», – и опять прихожане поют «Вечери Твоея тайныя…». Идет обще-храмовая молитва на распев стихов ко причащению. Таким образом мы на каждой литургии готовим Великий Четверток, когда «Вечери Твоея тайныя...» поется по уставу; мы выносим это за пределы Великого Четверга. Поют все прихожане, причем они давно уже знают всё наизусть, и воспринимается это как должное. Это совершенно освобождает от каких-либо изобретений – чем бы заполнить паузу. Паузы нет. И когда многократно спели молитву «Вечери Твоея тайныя...», мы ее поем как рефрен, потом она уже звучит у священника.

 
< Пред.   След. >